Итак - по теме. Сюжетец простенький, но сказочный антураж и приятный язык своё дело делают - читается легко и с увлечением. Младший лейтенант милиции Никита Иванович оказался в сказочном царстве и стал там "батюшкой сыскным воеводой". Как  - не ведаю - может в первой книге сказано. Да и не важно сие.

Дела разные милицейские раскрывает на пару с заслуженным экспертом-криминалистом Бабой-Ягой да с помошником своим добрым молдодцем силушкой не обиженным Митькой Лобовым. Супостаты и хитростью и силою одолеть пытаются, козни строют, на иглу наркотическую честный люд подсадить хочут. Да не бывать тому, покуда на страже сыскной воевода. Да и сам царь Горох не дурак в делах милицейских поучаствовать.

Кощею накостыляли, в ступе полетали, невесту воеводе нашли, в Избушке-на-курьих-ножках прокатились - все удовольствия в одной книге. :)

Вердикт.
Читать интересно. Глубоких мыслей нет. Рекомендую для приятного отдыха.

Купить можно в интернет магазине в бумажном или аудио варианте.

Pre Scriptum Я очень люблю сказки и недавно наткнулся на сайт, который меня поразил богатством и разнообразием сказок народов мира. Есть и адыгские сказки. Вот одну из них я предлагаю сегодня прочесть. via http://folktales.ru

Бедняк и бог

В одном ауле жил бедняк. Не было у него ни жилья, ни одежды, ни еды. Однажды решил он пойти куда глаза глядят; взял немного еды и ушёл из аула. В одном месте он остановился, достал свои скудные припасы и собрался поесть. В это время к нему подошёл какой-то мужчина.

- Приятного аппетита, - сказал он.

- Спасибо, - ответил бедняк.

- А что же ты не приглашаешь разделить с тобой пищу? - удивлённо спросил мужчина.

- А кто ты? - спросил бедняк.

- Я бог, - ответил мужчина.

- Если ты бог, я не посажу тебя с собой, - сказал бедняк. - Бог различает людей: одних он делает счастливыми и богатыми, других - несчастными и нищими. Ты несправедлив, поэтому я и не приглашу тебя поесть со мной.

Ушёл бедняк от этого мужчины, пошёл дальше. Долго шёл он, пока не устал. Наконец решил отдохнуть и поесть. Только собрался он есть, опять подошёл к нему какой-то мужчина.

- Приятного аппетита, - сказал он.

- Спасибо, - ответил бедняк.

- А что же ты не приглашаешь разделить с тобой пищу? - спросил мужчина.

- А кто ты? - спросил бедняк.

- Я - псэхэх - ангел смерти, - ответил мужчина.

- Тогда я приглашаю тебя поесть со мной. С богом я встретился, но его не накормил, потому что он несправедлив: одних делает богатыми, других - бедными. Ты справедлив, для тебя все люди одинаковые, ведь умирают и богатые и бедные. Садись поешь - радушно пригласил бедняк.

- А куда ты теперь идёшь? - спросил псэхэх. Бедняк рассказал, куда и зачем он идёт.

- Тогда, - сказал псэхэх, - ты лучше возвращайся в свой аул. Дочь вашего пши тяжело больна. Ты пойди туда и скажи, что попробуешь вылечить её. Зайди к больной и сиди там. Я тоже приду туда. Если девушка должна умереть, я стану у её изголовья. Если она должна выздороветь, я стану у её ног. Тогда ты возьми какое-нибудь лекарство и дай ей выпить. Пши тебя одарит, и ты разбогатеешь.

Бедняк так и сделал. Он вернулся в аул, пошёл к пши и сказал ему, что сможет вылечить его дочь. Его повели в комнату к больной и усадили у её изголовья. Вскоре туда же пришел ангел смерти и стал у ног больной. Тогда бедняк велел принести немного воды и немного муки, перемешал всё и дал девушке выпить. Та выпила, и ей сразу стало легче. Он дал выпить ещё раз - больная поднялась. Третий раз дал выпить - девушка выздоровела.

Пши очень обрадовался, что дочь выздоровела.

- Скажи, что ты хочешь за спасение моей дочери? - спросил он.

- Построй мне дом, лучше которого не будет в ауле, и поставь в нём всё, что необходимо.

Пши выполнил требование бедняка, и тот зажил богато и счастливо.

Дверь была очень массивной. В ней зияла дразнящим глазом замысловатая замочная скважина, ключ от которой должен быть очень необычным... Сколько испытаний нужно пройди, чтобы найти этот ключ...

Но все испытания стоят того, что лежит за дверью... Ведь у того, кто прикоснётся к этому заветному сокровищу, исполнится любая мечта, а мечта у нашего рыцаря была самая светлая. И она непременно сбудется, нужно только открыть дверь... Чтобы найти ключ, нужно вступить в бесконечный лабиринт, полный опасностей. Мало кто возвращался оттуда... А те, кто вернулись, получив желаемое, лишь хитро улыбались и никому ничего не рассказывали...

Итак, наш рыцарь, полный решимости, в последний раз взглянул на дверь, привязал конец длинной, крепкой нити у входа в лабидинт, опустил забрало и шагнул в неизвестность... Ожидая увидеть всё, что угодно, он был поражён... Никакого лабиринта не было... Лишь пустыня... Бесконечное море песка и маленькое белое солнце в призрачном мареве...  Найти ключ в пустыне... Вот это испытание! Наш рыцарь был готов к бояю с самыми страшными чудовищами, с ордами воинов, к самому хитрому колдовству и самым ужасным испытаниям... Но тут пустыня... И никаких знаков... Только песок, насколько хватает глаз... А позади забор с дверцей, к которой привязана нитка... И начал рыцарь переворачивать песок... Он сосредоточенно проходил шаг за шагом и копал... сначала мечом, потом шлемом, щитом... Он бросал по дороге все ненужные доспехи, отмечая ими пройденые места... Он копал каждый день, прерываясь лишь на короткий сон... У него стала кончаться вода и запасы еды... По ночам в тяжёлом бреду сверкал перед ним заветный ключ - ключ к его самым заветным желаниям... Наконец он совсем обессилел и понял, что умирает. Явилась к нему его прекрасная невеста, которая манила его за собой...

Всю ночь он полз за ней, а под утро упал, обессиленный. Упал, чтобы уже не подняться...  Но воля нашего рыцаря была сильна и решил он, что не подобает ему умереть во сне, а не в бою, глядя смерти в глаза... И встал он... и открыл глаза... И увидел, что стоит он у входа, где была привязана его, оказавшаяся ненужной, нить...  И решил он ещё раз посмотреть на заветную дверь, которая обещала ему сказочную жизнь, а уготовила ужасную смерть... Он проковылял через вход в лабиринт, оказавшийся пустыней. Вот она, заветная дверь! Он бессильно опустился , усевшись рядом с ней и облокотился на неё спиной. Дверь отворилась...  С другой стороны двери, в замочной скважине, торчал ключ...

Порою мы просто не можем поверить, насколько легко достижимы наши заветные цели... Не можем поверить... Или не пытаемся?

Ещё сказок!

Страхи живут везде, где есть люди. Это всем известно. Эти твари невидимые висят в воздухе и дрожат, будто им холодно... Некоторые люди думают, что страхи приходят к нам сами. Но те, кто понимает, скажут, что у страхов нет ножек, а значит, прийти они никуда не могут... Тяжкая доля у бедных страхов - висеть в воздухе и всего бояться. Но иногда, если повезёт, какой-нибудь человек приходит туда, где есть страхов побольше, и выбирает себе страх пожирней. Сунет его к себе за пазуху и уходит, трясясь и испуганно озираясь... Наверное, боится, чтобы не отняли...

Жил в избушке на берегу реки один мальчик. Хорошо жил, весело. Да вот как-то услышал он от прохожего, что боится он темноты.  Интересно стало мальчику, попросил он рассказать, как это - бояться... И стал мальчик слушать.  А когда ушёл прохожий, нехорошо стало мальчику, что он один-оденёшенек на берегу речки сидит. Протянул он руку, поймал страх и сунул к себе за пазуху... Вдвоём, как-никак веселее время коротать... А страха того звали Авдруг. И вот обхватил этот страх мальчика, обнял его и трясётся... И мальчик с ним трястись начал. А вдруг случится что? А вдруг волк? А вдруг с неба звезда упадёт прямо в темя? И стало ему горько жить, страшно... А страх его то заснёт, тихонько посапывая, то проснётся и опять трястись начинает. Так и жили они вместе - мальчик и страх.

Мальчик хотел иной раз поговорить со своим страхом, да страашно! Только он его по имени позовёт: "Авдруг!" - и сразу страх просыпается и трястись начинает... И мальчик трясётся от страха, замолкает и слово лишнее боится страху сказать...

И вот в один непогожий день, когда гроза разгулялась, а мальчик сидел дома наедине со своим страхом, он позвал его: "Авдруг! А вдруг гроза в домик ударит?" И начали оба дрожать, как осиновый лист за мокрым окошком. Но мальчик не унимался... Он хотел поговорить со своим страхом.

- А вдруг гроза ударит, - снова спросил мальчик, - что тогда?

- Домик загорится, - сказал страх.

- А что тогда будет?

- Может успеем выбежать, а может нет...

- А вдруг не успеем?

- Ну тогда совсем плохо - угореть можем и помрём...

- Мальчик закрыл глаза и увидел, как пылает домик и как он мечется в дыму и ищет выход, и как падает на него крыша, и не может он выбраться, и вот лежит он уже, не дышит, весь похожий на уголёк... И приходят матушка с батюшкой, видят что случилось с их сыночком и горько рыдают, убиваются. И пережил мальчик всё это, будто взаправду случилось... Долго лежал мальчик на лавке, будто и вправду, неживой... А когда глаза его открылись, посмотрел мальчик ясными глазами вокруг и сказал: "Увидел я сейчас самое страшное, что может приключиться. Вот ты какой, страх. Ты мне всю свою силушку показал и страшнее ничего уже не покажешь." И развёл тогда руками страх, а как руками развёл, так и перестал мальчика обнимать своими железными обьятиями. Сбросил его мальчик и улетел страх. А мальчик сел на лавку и стал себе кумекать, что делать, если пожар в доме приключится. Приготовил он топор, набрал ведро воды, поглядел довольный и прилёг он на лавку. А когда матушка с батюшкой вернулись домой, мальчик уже сны видел... Один другого краше...

Ещё сказок!

В бесконечном море детских сказок,
Есть намёки, надо лишь смотреть.
В них есть много маячков – подсказок...
Ты вчитайся и найди хоть треть...

Вот, возьмём, к примеру, Буратино.
Вроде, от рождения, бревно...
Олицетворение кретина
Вроде, безнадёжен был он... Но...

Он, всему на свете улыбаясь,
Верил в то, что наплетут ему.
Лгал и сам, но даже завираясь,
Верил, ведь сомненья ни к чему!

Вроде, вышел полным идиотом,
По дешёвке азбуку загнал,
Но его влекло в театр что-то
И он принял правильно сигнал!

Получив монеты золотые,
Он бы мог уйти спокойно, но
Кот с Лисой, - разбойники лихие
Развели, ну прямо, как в кино...

И смешную байку рассказали
"...Рекс – Пекс – Фекс..."... Откуда было знать,
То, что о волшебном ритуале
Речь идёт... А он пошёл копать!

Выполнил он всё, как обьясняли,
Денежки послушно закопал,
Заклинанья тихо прозвучали...
Дурачок?. Но он не проиграл!

Дальше были драки и погони,
Но всегда его весёлый смех
Выносил, как боевые кони,
Вёл туда, где ждал его успех!

Ключик получив от чепашки,
С помощью прикола, разузнал,
Что в простой каморке у папашки
Скрыта дверь в особенный подвал.

Так прошёл он всю дорогу к счастью
Для себя, для папы и друзей...
И его улыбка была частью
Его жизни. Он всегда был с ней!

Так засмейся, друг, как Буратино,
Громко, беззаботно, во весь рот!
Ты боишься выглядеть кретином?
Ну паши, как папа Карло.... Вот!

Ещё сказок!

Его зубы были сжаты так, что был слышен хруст. Ногти на руках, судорожно сжимавших подлокотники кресла, побелели. По лицу стекали капли пота, хотя было прохладно. Мужчине явно не хватало воздуха. он задыхался. Рядом сидел живенький старичок с любопытными, как у ребёнка, глазами и разглядывал нервного пассажира, который походил на трусливого пациента в кабинете у дантиста. Самолёт готовился к взлёту. Двери были закрыты, стюардессы заканчивали своё маленькое представление, в котором обьяснялось, как вести себя в случае, если всё плохо, но вы пока ещё живы. Старичок ещё раз поглядел на нервного пассажира и вдруг бесцеремонно ущипнул его за руку. Мужчина недоуменно взглянул на сумасшедшего старика, но руки его немного расслабились...

- Боитесь летать? - спросил старый шалунишка.

- Да. Как Вы поняли?

- По треску ваших подлокотников, - хихикнук старичок.

- А Вы не боитесь? Эта махина сейчас взлетит. Её будет держать только воздух. А вдруг что-то случится? Мы ведь ничего не сможем сделать! От нас ведь ничего не зависит!

- Верно! Сказал старик. От нас ровным счётом ничего не зависит. Мы купили билет, доверили свою жизнь пилоту. Теперь пусть он о ней позаботится. Но если вам кажется, что Вы ничего не можете сделать, то вы ошибаетесь. Вы можете кричать, можете взять в заложники стюардессу, можете пробиться к кабине пилота и требовать вести самолёт аккуратнее...

- Что за ерунду Вы говорите?

- Знаете, я вспомнил один случай, который произошёл много лет назад. Вы катались на американских горках? Очень интересно наблюдать за публикой. Они покупают билеты, хотя многие испытывают страх. Они кричат, визжат, но потом большинство выходит оттуда с улыбками... И вот один молодой человек купил билет и сел в вагончик. Но когда поезд начал двигаться, он так испугался, что стал биться в истерике. Он был очень крепким и чуть не сломал защитные поручни, которые не давали ему выпасть. Он колотил руками по железному поручню, он ломал себе ногти, пытаясь отковырять крепления. Он вывихнул себе ногу, пытаюсь вывернуться из-под дуги безопасности. Вагончики летели по своему маршруту, люди в нём хохотали и визжали, а он калечил себя. Когда всё закончилось, все вылезли оттуда с улыбками и смехом, а молодой человек не мог встать и глядел на них сквозь слёзы боли и стыда. Его вытащили врачи скорой помощи и отвезли в больницу. И пока он лежал в больнице, он понял одну простую вещь: "Если ты летишь и это неизбежно, то просто наслаждайся полётом!"

Много лет прошло с тех пор. Но этот человек навсегда запомнил этот урок. И вот теперь я сижу рядом с вами и рассказываю вам эту историю, которая произошла со мной.

Старичок посмотрел на притихшего пассажира. Его голова безмятежно покоилась на удобном подголовнике. Он мирно спал...

Ещё сказок!

Пасмурный рассвет едва начал заниматься, задребезжал тусклым заревом над покрытыми снегом шапками гор, когда Нанда вернулась с ярмарки. Забросила по углам свои красные туфли с золотистой пряжкой, раскидала по всей зале обновки и, насупившись, уселась в кресло, - начала перелистывать книги в поисках иллюстраций, вздыхать и демонстративно охать.

- Ты не в духе? - Татьяна не вытерпела, отложила ручку в сторону и повернулась к кузине, чтобы выяснить причину ее неудовольствия.

- В духе, не в духе... - Сервананда заерзала. - Где Квадрупель? Не объявлялся сегодня? Все герцогство знает про наши вылазки... Идет молва, что привидения нынче по трое гастролируют и фальшивым фальцетом арии голосят...

- Чем тебе Квадрупель опять не угодил?.. Он нас вечером навещает... Что случилось?

- Ничего не случилось! Пока... Догадываются люди, что необычайное творится... Вурдалаки ночами в глуши лесов воют, прохожих распугивают...

- Какие вурдалаки?

- Ну какие вурдалаки бывают? Соображай быстрей! Ей-богу...

- Сухопутные? Я в вурдалаках не разбираюсь... - Татьяна захохотала.

- Остроумно! - разозлилась Сервананда, с шумом поднялась, поставила книгу на полку. - Какие вурдалаки?! Я ведь предупреждала, что он переберет и разбуянится. Сколько раз говорила!? Так нет! Кто меня послушает?! Котик хороший, не обижай его... Он не злоупотребляет... Он нам светить будет, фонариком... Как бы не так! Он среди ночи - мало того, что возле усадьбы бургомистра капаем! - любимый романс затянул. Он, видите ли, томится желанием облагодетельствовать нас своим пленительным песнопением. Фофан лохматый!

- Не расстраивайся... Ничего страшного не произошло. Анакса никто не знает, нас ни душа не видела. Темень на дворе какая... - Татьяна нервно забарабанила пальцами по столешнице. - Будем впредь осторожней. А где сам виновник слухов, кстати? Я его с утра искала...

- Сгинул! - Сервананда огрызнулась. - Рюппельфукс твой за ним приходил! Забрал с собой... Будет чертовщину развлекать, оперетты ставить в тамошнем театре... У меня плохое настроение. Непогода собирается... Я, как на зло, на пляж собиралась... Новый купальник выбирала... Все планы насмарку!

- Дождь пройдет! К обеду ветер все тучи разгонит. Вот увидишь! Что злиться напрасно?..

Сервананда бросила в сторону Татьяны угрюмый взгляд:

- Устала я... Пойду, пожалуй, спать. До обеда не буди. Мне должны позвонить... А впрочем... Не знаю, придумай что-нибудь. Какая разница?.. Все равно... - И она удалилась, громко хлопнув дверью.

В обед небеса и впрямь разразились ливнем.

Набежали кустистые, серые тучи, потемнело и ледяная стена заслонила поместье от всего мира, обрушившись водопадом на заждавшуюся живительной влаги землю. Крупные капли забарабанили по крыше, били по стеклам, стегали пыльную листву деревьев, омывали столетний камень стен и моста, будоражили зеркальную поверхность реки. На миг природа вокруг перестала существовать, отдав себя во власть воды.

А когда стихии наконец угомонились, мир засиял новой, насыщенной палитрой красок.

"Чтобы люди не говорили, жизнь искрится приятными минутами! - Довольно размышляет Анакс, осчастливленный прихотью непоседливой Фортуны. - Не пропади Рюппельфукс, ничего бы не изменилось. Жил бы так себе: скитался целыми днями, снедь добывал. А сейчас? Сплю на мягкой подушке, библиотека под самым боком - читай, не хочу! Раздолье, куда глаз не глянет. Здесь тебе и молоко ледяное, и грудинка, и лакомая рыбка".

- Вы у господина Рюппельфукса живете? - спросила его Татьяна той злосчастной ночью на огороде. - Надо же?! Бывают совпадения.

- Какие совпадения? - отозвался Анакс. - Вы тоже у господина Рюппельфукса живете? Я Вас не видел... - Он пытливо вытаращился на Татьяну, пригляделся и радостно воскликнул: - Знаю, знаю! Как же! Фотография у него Ваша имеется. Он все на нее смотрел, вздыхал...

Щеки Татьяны запунцовели:

- Нет, право, какие глупости! Про фотографии я не ведаю. Он работает со мной в издательском доме.

- Работал! - поправил ее Анакс. - Сдается мне, что он не вернется...

- Куда же он делся? У него дел невпроворот.

- Кто его знает? Вальпургиева ночь! Нечисть его и взяла! Зачем ночами шастать по перелескам и пустынным закоулкам?

Набравшись смелости, Сервананда выглянула из-за плеча Татьяны:

- Тебя-то что не взяла, черта окаянного? Тоже не ангел, поди... Так напугал!

- Позвольте, позвольте... - Анакс заносчиво приструнил особу, которая ему сразу не пришлась по вкусу.

- Не ругайтесь! Что вы? - Татьяна перебила. - Вы теперь без хозяина живете? Это Алоизия дом? Какой... ветхий... Я всегда считала, что он в городе живет...

Анакс грустно воззрился на небо, затем на знакомые четыре окна, за которыми скрывалась квартира пропавшего Рюппельфукса, и ему стало себя невероятно жалко.

- Да, вот! - Он склонил голову и незаметно смахнул набежавшую слезу. - Так и живем-с. Впроголодь. Я даже исхудал. Пощупайте. Видите, какие тощие бока?.. И не покормит никто! Сначала холодильник какой-никакой был. Перебивались... Неделю назад приехал грузовик, рабочие погрузили все пожитки и уехали.

Татьяна призадумалась, поглаживая непоседливого кота по голове:

- Так у нас много места... Если хотите...

- Да, хотим! Непременно! - Анакс долго не раздумывал. Он подмигнул своей благодетельнице, расплылся в улыбке и куда-то убежал, прокричав напоследок: - Вы не уходите! Я сейчас вернусь.

- Тоже мне, самаритянка! - Сервананда уперлась ладонями в свои крутые бедра. - Зачем нам кот? Какая от него польза? У нас и мышей-то нет...

Татьяна пожала плечами:

- Пусть живет! Места не жалко?.. Давай, собираем кирки, лопаты...

Когда Анакс вернулся, со шкатулкой в лапах и ковриком подмышкой, все было готово в дорогу. Лопаты лежали в небольшой тележке, рядом с брошенными викторианскими нарядами, пустым термосом и пакетами от бутербродов.

- Запрыгивайте! - Татьяна освободила место, сдвинул грязный шпатель. - Идти далеко.

Чудеса-то порой случаются - в самый неожиданный момент!

Анакс прошелся по двору. Солнце заходило. Верхушки деревьев стояли в золотистом огне лучей, а между стволами туман уже начал плести свою волшебную вуаль. Кот пробрался тем же путем в дом, последний раз выглянул в сад и порешил озарить своим присутствием кухню: проголодался.

В кухне на стуле возле окна кто-то сидел и курил. Татьяна уже спала и видела свой третий сон, ее рассеянная кузина отправилась еще вчера в соседнюю деревню на гулянку. В доме никого не должно было быть! Анакс с удивлением пригляделся. Седовласый старик, одетый в мундир с расшитым серебряными нитями бортом, заинтересованно посмотрел в ответ, спрятал в бархатный футляр трубку, громко чихнул и растворился в воздухе.

Анакс поджал хвост и бесшумно проскользнул в приоткрытую дверь, со страху так и забыв развернуться. Он медленно пятился по сумеречному коридору, по широкой лестнице, в спальню Татьяны; залез под одеяло и закрыл лапами глаза.

"С ума схожу, с ума схожу, с ума схожу..." - Он повторял эти слова долго-долго, как заклятие, незаметно проваливаясь в тревожный сон.

Вокруг ни души. Блаженная тишина, нарушаемая лишь заливистой трелью птиц, попрятавшихся в кронах деревьев. Разгар лета - пора выводить птенцов.

На другой берег можно перейти по акведуку с одинокой низкой аркой, построенному из того же сероватого камня, что и дом.

Парадный фасад дома выходит на северо-восток, в запущенный сад. Раньше на месте дома стояла небольшая хижина с покосившими от времени стенами и кустом ежевики на соломенной крыше. Принадлежала она прадеду Татьяны, человеку строгих нравов - суровому и работящему. Никто не знал, откуда он пришел. Высокий, здоровый как бурый медведь, с всклоченными патлами волос. "Оттуда", - коротко пояснял он, недовольно хмурил кустистые черные брови и показывал в сторону леса. Вот и весь сказ. Народ его побаивался, поэтому спрашивал не часто.

Готтлиб Аурих, упокой Господь грешную душу его, трудился поначалу в кузнице. Подковывал коней, точил соседям косы, тупые ножи и помогал по мелочам. Со временем разжился, поступил на службу к овдовевшей супруге князя Алединского, сраженного пулей соперника на дуэли.

Своей супруге муж оставил большие долги, троих незаконнорожденных отроков и визгливую собачонку Сесиль, с удивительной рьяностью пожиравшую все запасы съестного и без устали гонявшуюся по двору за своим хвостом. Дарина, погоревав да покручинившись, с судьбой смирилась. Уплатила картежные долги усопшего, пристроила глуповатых отроков на учебу в соседнюю губернию, продала нудную болонку нелюбимой свояченице, да и зажила себе на пользу. А со временем привыкла к новому приказчику, приголубила его и, несмотря на гнев семьи и косые взгляды соседей, сочеталась с ним крепкими узами брака.

Тем же летом они переехали на реку Геймбрук, копейку берегли - жили скромно, но душа в душу. Обзавелись хозяйством, выстроили дом и подняли дочку, кареглазую княжну Александру с прозрачной фарфоровой кожей, алыми губами и вьющимися каштановыми кудрями - бабушку Татьяны.

Бывают такие места, где человек забывает все на свете и начинает ощущать связь с прошлым и будущим. Там, где обыденное вдруг перестает существовать, стрелка маятника замирает, и душа освобождается от груза невзгод и переживаний. Для Татьяны этим местом стал дом предков.

Каждое лето она возвращалась в него, уставшая от городской суеты и кропотливой работы, чтобы отдохнуть и вновь набраться сил: часами гуляла в лесу, скрытая могучими дубами и ясенями от любопытных взоров; сидела на берегу реки, опустив ноги в воду, и думала о чем-то своем. Порой она забиралась по винтовой лестнице на чердак, зажигала керосиновую лампу и открывала один из кованных сундуков, покрытых полувековым слоем пыли; извлекала на свет старые альбомы с поблекшими фотографиями, забытые письма, пожелтевшие свитки, свадебное платье своей прабабушки - белое с кружевами на декольте и перламутровыми жемчужинами на лифе. Так и проходили дни - в раздумьях и мечтах.

Когда же лето дряхлело, воздух становился холодным от дыхания осени, а по небу тащились бесконечной вереницей косматые сизые тучи, проливали свою грусть на землю, исходились слезами дождей, деревья ломились от фруктов: от красных яблок, спелых груш и ароматных слив. Татьяна собирала плоды в плетенную корзину и готовила впрок: варила в летней кухне пахучие варенья из крыжовника с грецким орехом, из ягод малины, смородины и клубники; готовила вишневые и брусничные компоты, пюре из персиков и абрикосов; закрывала салаты из огурцов и помидоров, вкусные блюда из баклажанов и болгарского перца. Как в былые времена.

 Ваша Татушка.

Анакс пожал плечами. Он видал и не такое.

Шум становился громче, настойчивей и теперь можно было даже различить негодующие голоса и обрывки разговора. За домом на огороде ссорились. Анакс удивился. Он бесшумно спустился вниз и прокрался к забору.

- Я устала. Сколько можно копать?

- Мы только начали. Будь терпеливей. Если бы ты больше работала и меньше жаловалась, дела бы продвигались намного быстрей.

- Он ведь опять ошибся! Или забыл... Или место перепутал... Ведь сколько времени уже прошло!

- Вряд ли... Он старой закалки! Я ему верю.

- Ты такая наивная, я удивляюсь, право. Ты пораскинь мозгами, он каждый вечер по бутылке коньяка выпивает. При таком образе жизни и мы с тобой не вспомним, кто такие и что здесь делаем, а на него и подавно рассчитывать не приходится...

- Сейчас вон там, в углу возле сарая, попробуем и домой. Еще пару часов, ладно? Труд облагораживает, - Татьяна засмеялась. - Завтра отоспимся.

- Возле сарая, - не унимался темный силуэт в длинном светлом платье. - А потом за сараем... А потом под сараем... А потом в кустарнике ежевики... Ты как хочешь, а я больше не могу от соседей ночами улепетывать. В какой?.. В пятый раз на этой неделе. Так и голову сломить не трудно. Я к тебе на отдых приехала, а ты меня эксплуатируешь почище владельца плантаций. Сейчас брошу лопату, вот прямо здесь и брошу, и пойду домой.

- Угомонись. Отдохни, что ли. Сама ведь напрашивалась: "Я тебе помогу", "Мне можешь доверять", "Поделим пополам"...

- Болван твой Квадрупель! Олух Царя Небесного! - Сервананда ухватилась за бока и закудахтала со смеха. - Имя-то какое? Кто только и выдумал?!

- Клад ищите? - Анакс подобрался поближе к нарушителям покоя. - А что платья викторианские надели? Трудно ведь копать... Странные вы...

От неожиданности Сервананда уронила лопату и спряталась за Татьяной:

- Ой, мамочки... Кто тут? Может, выдра? - высказала она робко свое предположение. - Или бобер?

- Какой бобер? - вкрадчиво спросила Татьяна, прекращая копать и опираясь на черенок лопаты.

- Сухопутный... Я в бобрах не разбираюсь.

Анакс не на шутку обиделся:

- Сами вы бобры сухопутные, - пробубнил он и выполз в свет лампы.- А вот расскажу Франеку, чем вы здесь занимаетесь...

- Ой, котик! Посмотри, какой рыженький, - Сервананда рассмеялась и протянула руку.

Кот выгнул спину и тихо зашипел:

- Но-но. Вот этого я не люблю. Любуйтесь издалека! Я же не пытаюсь Вас по голове погладить или того паче - за ушами почесать. Тоже мне, взяли за моду! Так что? Клад, спрашиваю, ищите?

Сначала пропадает человек. Исчезает из вида. Теряется звук его голоса, пропадают жесты, размываются во времени черты лица. И если долго ждать и ничего не делать, то одним самым обыкновенным утром - а может и вечером, это не имеет особого значения, - воспоминание умрет. Не останется и следа: как будто и не было человека.

- Вдруг и впрямь не было?.. - испуганно произнесла Мышь и посмотрела на Анакса, развалившегося на полинявшем половие в углу спальни.

- Не болтай глупостей! - пробурчал тот в ответ и нервно зевнул. - Кушать хочется, в животе бурчит...

- А ты мышей лови, - предложила Мышь, передвигая ладью.- Шах! Мат!

Она захихикала, подпрыгнула и ловким ударом хвоста сбила черную королеву с доски. Жалобно запротестовав, фигура пошатнулась, перевернулась на бок и с назойливым грохотом покатилась вниз по лестнице.

Анакс с укором посмотрел на Мышь:

- Не можешь ты без экивоков... Каждый раз, каждый раз одно и тоже!.. Кто искать будет? Ты? Куда она закатилась? В прошлый раз полночи в подвале пешку искал. Весь пылью испачкался.

- ... и паука напугался, - покатилась Мышь со смеху. - Неудачник и будет искать! - уверенно высказалась она. - Открывай шкатулку! Я не намерена до утра ждать.

Анакс вздохнул, приподнялся и вытянул откуда-то из-под бока старую деревянную шкатулку с выцветшим акриловым пейзажем на крышке и орнаментами по краю. В ней хранилось все добро, которое ему еще оставалось. Мышь деловито заглянула вовнутрь:

- Три любовных письма, перевязанных шелковой ленточкой... Хорошо пахнут. Кусочек душистого мыла. Поздравительные открытки. Удивительно, что Рюппельфуксу кто-то писал... Пакетик арахиса. Огрызок голландского сыра. Пять разноцветных пуговиц. Какая-то книжка. Анакс, зачем тебе это все? С поэзии особо сыт не будешь...

- Петрарка. Сонеты. - значительно прошептал рыжий кот и прижал старый потрепанный томик к груди. - Самое первое издание!

- А давай продадим? В старом городе есть антиквариат. Или в ломбард сдадим. Сколотим небольшое состояние? Колбасы накупим... Баранок...

- Мещанский вы, мыши, народ. Пошлый. Не понимаете наслаждения литаратурой. Вам лишь бы желудок набить...

- Да! А вы, коты, работаете не покладая рук... Интеллектуалы... Профессора... Как же! - Мышь гордо вытянулась по струнке. - Я возьму пуговицы.

- Орехи лучше... - предложил Анакс. - У тебя дети. Кормить надо.

- Какие дети? - искренне удивилась Мышь, но, спохватившись, закивала головой. - Да, детей надо кормить. Трудно с ними - растут быстро, шалят, не углядишь.

Кот прищурился, глянул на соседку исподлобья:

- Беги-ка ты отсюда, пока я в добром расположении духа... Никакой от тебя пользы... Только и врешь беспрестанно...

Мышь пожала плечами и, прихватив сыр, убежала в норку.

Анакс же потянулся и, не спеша, отправился вниз по лестнице - искать потерявшуюся королеву. Здесь-то он и услышал подозрительный шум с улицы.

И если ей сегодня повезет и на улице не будет случайных прохожих, то можно даже попробовать сорвать пару цветущих свечей, которые растут так высоко. Татьяна заметила, что если их сразу же поставить в свежую воду, то они некоторое время живут и расточают по квартире ни с чем несравненный аромат.

Наследством Татьяна была довольна: пятикомнатный мезонетт под самой крышей из красного кирпича, с видом на фруктовый сад и высокую колокольню пустующей гугенотской церкви из тех давно минувших дней, когда в Рабенау жили заезжие купцы и торговцы из Европы, и в узких переулках, многочисленных лабиринтах, запутанных переходах квартала раздавалась иноземная речь: певучая итальянская, шороховатая польская, грубоватая арабская, звонкая португальская, древняя ирландская и поэтичная персидская. Почти что - Вавилонское столпотворение.

Из французов в квартале остались лишь старый сапожник, вдовец мосье Тьери, да владелица кондитерской на углу Венецианского проспекта, супруга бывшего архивара библиотеки мосье Эбера, покинувшего свою благоверную и поспешно уехавшего искать запоздалое счастье на золотых приисках с молоденькой, ветреной мадемуазель Каплан. Мадам Эбер, полная веселая женщина с густой копной медных волос и веснушками по всему телу, особо не переживала. Узнав про любовные похождения супруга, она всплакнула, подала ему на ужин позавчерашний рыбный суп. Выгнала спать на крыльцо, но быстро успокоилась - и даже как-то воспряла духом.

Она помогла архивару собрать вещи, уложила в изношенные чемоданы пальто и меховые шапки, купила ему два дешевых билета до Аляски, помахала рукой с перрона и завела себе сразу трeх любовников из местных студентов: долговязого застенчивого Брайана с голубыми, как небосвод, глазами, придурковатого остолопа Вацлава из Варшавы да подмастерья мосье Тьери, смешливого Оскара, такого же веснушчатого, как и она сама. С тех пор жизнь мадам Эбер стала налаживаться, она похорошела. Была приветлива и разговорчива.

Итальянцев представлял неизменный патер Джиовинаццо. Казалось, он совсем не старел; время, обращавшее все в прах, обходило его стороной и даже слегка побаивалось. Вот уже больше сорока лет возглавлял он католическую общину города, но выглядел все таким же бодрым и неутомимым. Патер Джиовинаццо крестил, венчал и отпевал.

Он был высоким, худым стариком в черной сутане и модных ботинках, надетых на полосатые носки грубой шерсти, которые мастерски вязала сестра Элизабет.

Обычно, в свободное время, патер сидел на лавочке в сени церкви, вел теологические беседы с дворнягами или кормил хлебными крошками голубей. Но не в тот вечер. В тот вечер лавочка так и осталась пустой, а животные - голодными и без занимательного рассказа о далекой родине патера Джиовинаццо, Сицилии.

- Как дела, Лилиана? Давно ждешь? Извини, я все тороплюсь-тороплюсь...

- ... и никуда не успеваешь? - понятливо закончила Лилиана.

- Да! Так оно и есть! Будни современной деловой козы...

Лилиана улыбнулась:

- Деловой? Ладно тебе красоваться. Мне бы дела такие. Ночью в окно выглядываешь да мечтаешь, утро все продрыхнешь, после обеда на чердаке мемуары пишешь... Накормят тебя, напоят, спать уложат. Какие заботы?

Пелагия вздохнула:

- Это тебе только кажется, что у меня все просто. Трава на чужой поляне всегда зеленей... Скажу тебе по секрету, жизнь юного писателя полна творческих блокад и бюрократических препятствий на пути к самореализации. Каждый норовит тебе камень подбросить, каждый старается палку в колеса вставить.

- Каких же препятствий?

- Вот, например, - Пелагия задумалась, - трудно в наше время найти издателя. Каждый мнит себя творцом и гением, а сам едва писать умеет. Ручки трясутся, к перу не привычные. Главное ведь - связи. Никого талант не интересует. Есть знакомства? Есть возможности? Все предельно просто. Тебя опубликуют. А нет... На нет и делов нет.

Неожиданно она прервала свой монолог и устремила любопытный взгляд на привлекательную молодую женщину, заходящую в кафе.

- Сейчас вернусь, минуточку...

Татьяна выглядела очаровательно, как всегда. На ней было серое платье из муара с кружевным воротничком и черным поясом, подчеркивающее изящную округлость бедер. Шелковистые каштановые волосы падали легкими волнами на плечи.

- Плюшку с ревенем и клубникой, две булочки с корицей и кусочек шоколадного торта, - обратилась Татьяна к приветливой продавщице за прилавком.

- Как обычно, черный кофе?

- Да.

Кто-то робко тронул ее за плечо и Татьяна оглянулась.

- Фройляйн Бринкен! - Татьяна попробовала заставить себя улыбнуться, но улыбка получилась кривоватой. Отступать было некуда.

Назойливая коза вот уже семь недель допекала ее своими мемуарами, неизменно демонстрируя три печатные страницы и сетуя на судьбу юных писателей. Пару раз она даже навещала ее дома, подолгу сидела на лавочке и приставала с ненужными советами к прохожим.

- Вы сегодня особенно хороши, Татьяна, - закокетничала Пелагия, в надежде заполучить согласие Татьяны на публикацию дорогих ей воспоминаний.

- Пелагия, я ведь Вам говорила: обратитесь к господину Рюппельфуксу. Лучше даже, к лектору книжного дома. Позвоните по телефону и договоритесь о встрече. Я ничего не могу для Вас сделать.

- Но Вы же работаете т-а-м, - настойчиво шептала коза и незаметно отталкивала левым копытом двух смешливых отроков, стоящих за Татьяной в очереди. - Можете ведь поговорить с н-и-м-и? Все объяснить... Я сама стесняюсь...

- А манускрипт готов?

Пелагия засмущалась и выволокла на свет слегка помятые листы:

- Почти... Еще немного осталось... страниц триста-четыреста... доработать... отредактировать... написать...

Она густо покраснела и закашлялась.

- Так пишите, пишите... дорабатывайте... Вам придется что-то предъявлять, - быстро произнесла Татьяна, прихватила пакет с лакомствами и, попрощавшись с Пелагией, поспешно покинула кафе.

Есть в этом неприметном доме что-то особенное, притягивающее. Снаружи он выглядит совсем незатейливо, - со своими бежевыми стенами, классическими линиями фасада, арочными окнами, покатой черепичной крышей и запущенным палисадником с белыми амариллисами, розами и резедой.

Раньше весь первый этаж занимало реставрационное ателье семейства Сальери; но вот уже семнадцать лет, как особняк пустует.

Люди поговаривают, что проклятие лежит на нем.

А началось все с Гаэтана.

***

Гаэтан Сальер, знойный мужчина лет тридцати с черными, как воронье крыло, волосами, карими глазами и строгими чертами лица, появился в городе Рабенау внезапно. Одним мартовским утром он просто стоял перед воротами городской цитадели с саквояжем в руке и помятым свертком подмышкой.

Осмотрев внимательным взглядом построение, Гаэтан спросил у торопящихся на рыбный рынок торговок дорогу к ратуше и неспеша пошел вниз по Липовой аллее, на которой в здании библиотеки вот уже седьмой год располагался местный муниципалитет во главе с бургомистром Антуаном Конти, пожилым отставным полковником со слегка одутловатым лицом, красным, похожим на пятачок носом, рыжеватыми волосами, которые он с наивной тщательностью зачесывал на лысину, и круглым животом.

Честно сказать, бургомистр из полковника был никудышный. Его никто не боялся. Даже застенчивые дворники в оранжевых ботинках надменно поглядывали на него, устраиваясь для очередной демонстрации своего недовольства на площади перед ратушей.

Горожане часто забывали позаботиться об элементарном. Они не подавали заявления на продление паспортов, не принимали вовремя гражданства, уезжали в гости без визы, не давали новорожденным имена, из-за чего они часто терялись в детском саду. Одним словом: горожане всячески создавали себе и государству лишние проблемы.

Но Конти никогда не унывал и не ругался; он обладал веселым нравом, поэтому был люб своим подчиненным, и они верили его пустым обещаниям и исправно выбирали в бургомистры каждые четыре года.

Гаэтан целых шесть часов о чем-то разговаривал с законным представителем власти, шутил и очаровывал его комплиментами. Он вышел на крыльцо муниципалитета уже почти перед самым закрытием, хищно улыбнулся невидимому недругу и походкой довольного человека направился в пансион "У Мадам Дебюсси", который ему рекомендовала полноватая секретарша в сером платье с потертыми кружевами на воротничке и в высоких зашнурованных ботинках, сидящая за черным столом в холле ратуши и небрежно приветствующая посетителей.

Вечером за ужином бургомистр, вкушая жаренные артишоки с соусами, суп-крем из шампиньонов и закусывая трапезу эклерами с ароматным чаем, рассказал своей любопытной супруге о нежданном посетителе.

- Знаешь ли, свет мой Фиффи, сегодня случилось, что необыкновенное. Вернулся я после обеда, раскурил сигару. Сейчас, думаю, отдохну часок-другой, почитаю газету, узнаю, что новенького на свете. Вдруг - стук в дверь. Я решил, что это мадемуазель Каплан. Она постоянно жалуется, что не хватает денег и требует добавки.

- Ныне всем не хватает денег, - встряла супруга бургомистра. - Ты не отвлекайся на детали, Антуан. Что произошло?

- Так вот, - продолжил бургомистр. - Я сразу решил пресечь попытки мадемуазель выпросить у меня лишний червонец, встаю из-за стола, говорю строго: "Мадемуазель Каплан, денег нету, нету и не будет. Так и знайте. Я устал от Ваших жалоб". Тут дверь открывается и заходит неизвестный господин. Одет модно, не по-нашему. Фрак дивного пошива, брюки со стрелками. Да и говорит как-то чудно, по-столичному, все последний слог тщательно выговаривает, с каким-то присвистом. Точь в точь, как поляк Симирицкий, который приезжал к жене бакалейщика, помнишь? Я, уведомляет он меня без обиняков, мог бы отреставрировать вам цитадель. К делу этому я привычный, опыт имеется. Цитадель у вас древняя. Видно, не один бой выстояла. Стены совсем ветхие, разваливаются. Башня покосилась, шпили все ржавые, двери в петлях болтаются. Жалованья мне много не надо, у меня душа лежит.

Мадам Конти прижала к груди руки, дыхание задержала. Редко в городе происходило что-то дух захватывающее, а о моложавых франтах в этих сонных краях и подавно ничего слышно не было.

- Франсин-то наша на выданье,- прошептала она почти неслышно.

Но Франсин, дородная белобрысая барышня лет двадцати восьми, с бледными серыми глазами, тонкой ниточкой бровей, вздернутым носом и розоватыми губами, все же услышала, зарделась вся, захихикала.

- Ну, маменька, прошу Вас...

- Что "маменька"? Подумать надо о своем будущем. Вот умрем с отцом. Совсем одна останешься. И позаботиться о тебе некому будет, о кровиночке.

- Да погоди ты умирать, - прервал ее несколько грубовато бургомистр. - Все ты драматизм разведешь, где его нету и не предстало быть!

- Папенька, ты рассказывай про незнакомца, - поддакнула засидевшаяся в девках невеста и опять зарделась.

- Что там размусоливать долго? Дал я ему свое слово, что жалованье небольшое получит, что, возможно, даже с квартирой подсоблю. Пусть себе работает. Авось не обманщик. Будет в городе человек ценный.

За тем ужин был закончен и добропочтенная семья Конти отправилась на ночлег. Каждый со своими думками.

***

Гаэтан же в городе и впрям прижился. Обосновался в небольшом доме, том самом, что на улице Цветущих Каштанов. Завел среди горожан верных друзей, знакомых, щедрых доброжелателей. По воскресеньям его частенько можно было застать в церкви, благоговейно склонив голову пред алтарем. Лишь старый священник-сицилиец, патер Джиовинаццо, относился поначалу к новому прихожанину с подозрением, которое все же сменилось искренней симпатией сразу после того, как Гаэтан справил святому отцу новый дом с просторной гостиной и большими окнами на три стороны.

По весне, когда природа проснулась и зазеленела, а фруктовый сад за церковью покрылся белыми цветами, зазвенели колокола. Бургомистр справлял свадьбу своей единственной дочери. Разряженная в белое парчовое платье невеста довольно улыбалась и постоянно хватала торжественного жениха за рукав сюртука, чтобы удостовериться, что неожиданное счастье ей не пригрезилось. Довольная маменька Франсин, приодетая в свой лучший наряд, тайком вытирала слезы и с умилением глядела на пару. "Вот пойдут внучата", - думала она втихомолку и поправляла фату невесты для фотографической карточки. Чтоб все было безукоризненно.

За свадьбой последовали будни, время пролетело быстро в любви да согласии и спустя полтора года Франсин разродилась очаровательной девочкой с выразительными карими глазами, курчавыми, черными, как воронье крыло, волосами и круглым личиком с ямочкой на подбородке.

- Красавица! Вылитая мать, - всхлипнула новоиспеченная бабушка и уложила внучку в мягкую колыбельку. Счастью ее не было предела.

***

Исчез Гаэтан так же внезапно, как и появился.

Он просто не вернулся домой.

Опечаленный тесть объявил розыски. Полиция с собаками, соседи и друзья Гаэтана, добровольцы с факелами искали его везде: по городу, в заброшенных районах, куда не ступала нога добропорядочного жителя города, в березовой роще на окраине, даже в одиноком омуте с темными водами. Все без результата.

Полгода спустя Франсин перестала надеяться. Ее взгляд потускнел, она срезала свою длинную косу, раздала одежду бедным, надела траурное платье и грубые чулки и замкнулась в одиночестве, никогда не покидая горницу.

Лишь один раз в году она наряжалась в свое свадебное платье, убирала волосы и приводила в порядок лицо. По утру она усаживалась на крыльце, согретом весенним солнцем, и сидела неподвижно до самого заката, печально вглядываясь в даль. И когда на горизонте вдруг появлялся мужской силуэт, Франсин оживала, вскакивала и,разочаровавшись, грустно вздыхала. Поникнув духом, она заходила домой и обрывала листок в календаре: 30 апреля, день, когда пропал Гаэтан.

"Франсин сошла с ума!" - шептались непоседливые мальчишки, но не смели выговорить безжалостный приговор вслух. Боялись. Да и жалко им было овдовевшую некрасивую дочь бургомистра.

Вскоре пропала и Франсин. "Утопилась, - утверждали мудрые старухи. - С тоски руки на себя наложила. Не захотела жить одна. Без колдовства не обошлось..." И незаметно косились в сторону омута, кивали головами.




II


Мари, дочь Гаэтана, тем временем подрастала.

- Радость моя, Мари, - обратится к ней бывало бургомистр, положив библию на край стола и тяжело поднимаясь со стула. - Ты бы пошла на улицу. Погляди, какие погоды стоят. Воздух прозрачный, аж звенит. Каштаны, каштаны цветут. Порезвилась бы с подругами. Кукол бы своих наряжала, на перегонки бегала, в прятки играла. Зачем угрюмой дома с нами, стариками, сидеть? Детство, Мари, пролетит - не заметишь.

Мари лишь насуплено смотрела на деда и молчала, поглаживая своего пушистого кота за ухом.

***

Рисовать она больно любила. Больше всего на свете. Восковыми карандашами на пастельной бумаге, густой гуашью на шероховатом ватмане, акварелью на цветном картоне, акриловыми красками на грунтованных полотнах. В руках Мари оживали кисточки и карандаши летали с легкостью над светлым пространством, создавая сказочные миры.

Живописные государства, которые парили высоко над землей в лазурном небе, удерживаемые крылатыми драконами с длинными хвостами и белогрудыми птицами; города на дне морей, где царил Посейдон и люди ходили вверх ногами, а вместо лиц у них были головы рыб - длинноватые и плоские, узкие и широкие, как колесо; невиданные леса, где никогда не восходило солнце и дикие звери существовали в темноте без радости, тепла, без света.

Иногда Мари рисовала пейзажи: горные луга, озолоченные шариками одуванчиков, с пестрыми бабочками и стрекозами, порхающими над цветами. На лугах паслись стада коров, охраняемые важными собаками, а под зеленым кустом возле ручья спал пастух, сдвинув свою помятую кепку на лоб; океаны с бушующей водой и свирепыми волнами, разбивающимися о скалы. Иногда ей мастерски удавались портреты удивительной красоты и проникновенности: с полотен, как живые, глядели юные барышни, возвращающиеся с шумного балла, влюбленные семинаристки со строгими прическами и волнующим огоньком влюбленности в глазах, кокетливые любовницы, спешащие с первым лучиком восхода домой к пожилому супругу, увлеченные забавами дети и задумчивые взрослые.

Мари творила вдохновленно и с упоением. Зарождающие чувства и проходящие невзгоды, робкие прикосновения ветра и благодатную влагу дождей, холод метелей и нежность возвращающихся из далеких краев птиц, трепетность летней ночи и багровую красоту зари.

Белым по белому...

Воскресный день. Муха, пролетая мимо большого дома, принюхивалась к запахам еды, которые разносились из множества открытых окон. Наконец, она учуяла самыый приятный, обещающий ей хорошее лакомство аромат и нырнула в большой, заботливо открытый для неё квадрат форточки.  "Главное - хорошо запомнить дорогу назад", отметила про себя Муха. На кухне трудилась Хозяюшка, на огне стояли кастрюльки, шипела сковорода... На мраморном разделочном столике раскинулась свежая рыбина. Муха сделала вираж и быстро оценив обстановку, спикировала, ловко приземлившись на голову рыбины... Отобедав свежатинкой (ой, только давайте не спорить о вкусах! Родись вы мухой, вы бы оценили по достоинству выбор нашей героини), муха взлетела...
Но что-то изменилось... В кухне появился ещё кто-то большой и сильный. Он влез на табуретку и...  закрыл спасительную форточку! Но Муха пока этого не поняла. Она видела свет в том месте, которое запомнила, когда влетала и шепнув Хозяюшке: "Спасибо!", устремилась на волю... И тут БУМ! От шока, Муха не поняла, в чём дело... Большая голова на тонкой шее болела, в ней дико шумело... Отлетев от форточки и сфокусировав разбежавшиеся от удара глаза, она снова ринулась в форточку... И снова БУМ! Муха начала паниковать... Она снова и снова биласть в стекло, окружённое оконной рамой... Обессилев, она садилась и ползала по стеклу... Потом взлетала и опять билась головой, которая дико трещала от боли... Наконец, обессилев окончательно, Муха свалилась в горшок с цветком и потеряла сознание... Очнувшись, Муха потёрла лапки друг об дружку, умываясь, и стала осматриваться...
"Всё не так уж и плохо", подумала Муха. Я жива, на столе всё ещё лежит вкусная рыба и за мной никто не гонится... Кроме того, здесь нет этих ловких и голодных птиц, которые могут проглотить тебя даже на лету... С этими мыслями, Муха решила восстановить силы и нашла блюдечко с вареньем. Потом увидела чашечку с остатками кефира и настроение её совсем улучшилось...  Подлетев к форточке, Муха обнаружила, что из узкой щели с улицы тянет промозглой сыростью. Ночь она провела в складках занавески, где её никто не беспокоил...
А утром её разбудил ласковый солнечный лучик... Муха нашла баночку от фруктового йогурта и каплю малинового варенья на столе. Она уже ни о чём не беспокоилась...
Тут на кухню зашёл Большой Человек и сказал: "Посмотри, дорогая, - ливень кончился! Какая чудесная погода!" Он влез на табуретку, протянул руку и открыл форточку...
А муха подумала: "Как часто мы бьёмся в закрытую форточку, не желая осмотреться по сторонам... А ведь может статься, что если форточка закрыта, то это даже к лучшему... Нужно только сесть и спокойно осмотреться." И с тех пор Муха делала так всегда и с грустью смотрела на других своих подруг, которые разбивали себе лбы об оконные стекла, даже когда на улице шёл дождь.

Ещё сказок!

А у девочки началась чёрная полоса... Такая чёрная, что кроме черноты страшной ничего она не видела... Добрые лекари за деньжищи немалые лечили девочке глазки. Резали, кололи, а плакать не позволяли: - будешь плакать, от боли ли, от страха ли - не поможет тебе лечение наше...

Девочка всё вытерпела и наконец снова стала видеть! Ах, какое это было счастье - снова увидеть небо синее, траву зелёную! Но плакать нельзя, даже от счастья... И она держалась...

Но прошло время и стали расплываться в глазах краски, стала сгущаться темнота... А как страшно закрывать глазки, засыпая! Вдруг ты откроещь их утром, а вокруг тьма страшная, вечная... И рассказали люди про доктора - чудотворца из далёкой Уфы. И доктор этот сможет сделать то, что другие не смогли... Но делать это надо скорее! И если не успеет он в срок, то тогда уже никто и ничто не поможет... Но за каждое чудо надо платить, а денежки все кончились. Другим лекарям всё отдали... И заплакала девочка, потому что просить ей стыдно... За другого, кого угодно, она бы попросила, а вот за себя попросить стыдно...

И чем закончится эта сказка, придумай сам, добрый человек... Потому что не сказка это вовсе, а БЫЛЬ!

Жила - была бедность. И была она такая бедная, что не было у неё денег даже на заглавную букву "Б". Так и звали её все бедностью с маленькой буквы.
И была она настолько неуверена в себе, что не могла жить одна. Она жила всегда с тем, кто думает о ней. Ей казалось, что тот, кто о ней думает, - любит её...
И тот, к кому приходила бедность, почему-то всё чаще думал о ней. Она чувствовала себя всё увереннее с этим человекам и поселялась у него надолго.
Они оба привыкали друг к другу и хотя человек часто проклинал её, получалось, что он всё равно дарил ей своё внимание. Так и жили вместе...
Но иногда человек, увлёкшись чем-то интересным, забывал о своей бедности... ей становилось одиноко и она начинала искать себе другого спутника,
который будет думать о ней и питать её своим вниманием...
А потом случалось, что Человек вдруг вновь вспоминал о ней... И она снова возвращалась к нему...
И уходила она навсегда только от того человека, кто совсем не думал о ней... Он мог думать о чём угодно. Например, он был так увлечён своим Делом, что думал только о нём...
Или у него была Большая Любовь, которая вытесняла все другие мысли...
А были и такие, кто, желая избавиться от бедности, не думал о ней, а думал о Богатстве. И бедность уходила туда, где о ней думали... И приходило ей на смену Богатство...

Вот такая сказочка...
А ещё я подслушал, как кто-то сказал, что бедности нет. Это просто состояние души. Значит и Богатство тоже просто состояние души.
Если вы думаете, что вы бедны, попробуйте думать о Богатстве! Что вы теряете кроме бедности?

Ещё сказок!

© Copyright: Александр Шварц, 2008

Крошка гном, бурча себе что-то под нос, приближался к повороту реки, где в камышах жила Старая Черепаха. Она знала, чувствовала, что он придёт и ждала его... Когда он подходил, она только взглянула на своего друга и поняла, что бедняга раздражён... Его шея была пунцовой, руки делали лишние, слишком резкие движения, глаз дёргался... Бедняга хотел помощи... Он всегда приходил сюда, когда не мог сам справиться с очередной своей проблемой. Это был очень умный гном, а главное, он был всегда открыт для новых, мудрых мыслей, которыми делилась с ним Старая Черепаха... - Итак, что тебя раздражает?, спросила Черепаха вместо приветствия... Гном не удивился. Он давно перестал удивляться проницательности своего Наставника... - А Черепаха уже мягким, но отчётливым голосом, командовала: "Вдооох – выыыдох... Ну а теперь рассказывай... хотя я и так всё знаю..." - Меня иногда раздражают вещи, которые совсем не должны меня раздражать... Раздражает чужая глупость, например... Даже если мне эта глупость не вредит, всё равно она меня раздражает... - Послушай, гном... Зачем ты говоришь неправду? Тебя никто и никогда не раздражает! Это ты раздражаешь ся! Так скажи, зачам ты ся раздражаешь??? Пока Черепаха говорила, она зацепила лапой один из камышей и медленно оттягивала его назад... Потом, прищурив один глаз, она прицелилась и подняла лапу. Отпущенный камыш со свистом рассёк воздух и щёлкнул гнома по носу... У бедняги от резкого щелчка брызнули из глаз слёзы... Гном потёр нос, но боли не было, - Старая Черепаха всё рассчитала. - Итак, продолжала она, ты получил сейчас по носу. Тебе было больно? - В первый момент – да, сказал гном, - А потом прошло... Но зачем ты это сделала??? Я пришёл к тебе со своей болью, а ты делаешь ещё больнее! Я пришёл к тебе раздражённый, а ты меня раздражаешь ещё больше! - Ответь мне, тебе сейчас больно?, - сказала Черепаха... - Нет! Не больно! Хуже! Гораздо хуже! Я в бешенстве! Ненавижу это чувство! Ненавижу всё! Ненавижу себя, когда раздражаюсь! Он сильно пнул ногой болотную кочку... и взвыл... Кочка оказалась замшелым камнем... - Вот теперь тебе больно... с грустью сказала Старая Черепаха, - в её глазах одновременно было и сострадание и надежда... - Ты начинаешь понимать? Кто тебе сделал по-настоящему больно? Гном сел на мох, потирая ушибленную ногу и оскалившись, косился на злополучный камень... - Он сделал мне больно! Этот гадкий камень! Черепаха расссмеялась и долго не могла успокоиться... Гном некоторое время недоуменно хлопал глазами, а потом, когда хохот Старой Черепахи перешёл в кашель, он обеспокоился ненашутку... Стучать рукой по панцирю – не самое приятное занятие, но друга надо спасать... Черепаха вдруг резко прекратила кашлять и заговорила ровным голосом: - Никто ни кого не в может раздражать! Запомни это! Каждый выбирает сам, раздражать ему себя, или нет. Ты сам сделал свой выбор. Раздражать себя – это твоё решение. Почему ты сделал этот выбор? Подумай над этим на досуге... если хочешь... А если не хочешь, - не думай... Ответ твой совсем не важен. Важно помнить, что выбор всегда за тобой. Может, тебе просто хочется раздражаться? - Да ты что??? Мне совсем не хочется этого! Помнишь, как ты меня научила парить? Ведь с тех пор я почти всегда нахожусь в состоянии парения! И скажу тебе, это даже лучше, чем летать! А тут вдруг происходит какая-нибудь глупость и надолго выводит меня из равновесия... - Ась? Кто тебя выводит? Не слышу без очков... Гном на минуту задумался и сказал... - Я вывожу! И, хотя ему было уже совсем немало лет, он подпрыгнул как мальчишка и закричал на весь лес: "ЙЙЕХА!!!" Испуганная белка выронила из лапок еловую шишку, а та упала на ежа. Тот фыркнул, но не обиделся. Просто отскочил в сторону и посмотрел вверх, нет ли там ещё чего, что может на него свалиться... Гном поскочил к Черепахе и, как мог, от души обнял её... Это было больше, чем "спасибо"! Он понял! И она это знала... Он подхватил свою котомку, закинул на плечо и насвистывая что-то из Грига, отправился, пританцовывая, к своему домику, где его уже ждали... Но тут маленькая мошка влетела ему прямо в глаз... Он вскрикнул, тут же бросился тереть глаз кулаком, но было поздно. Мошка была раздавлена, а в глазу неприятно свербило... Он остановился и злость начала было подниматься пунцовой волной к его шее... Постояв минуту, гном оглянулся на черепашьи заросли. Один глаз его был прикрыт, а второй глаз и рот задорно улыбались! Так и пошёл он дальше, насвистывая свою задорную песенку и помаргивая засорённым глазом. Слеза сделала своё дело, а гном уже и позабыл о злополучной мошке... Черепаха долго смотрела ему вслед... глаза её слезились от вечернего ветерка... а может быть, от счастья...

Ещё сказок!

© Copyright: Александр Шварц, 2008