Утрата веры в гуманизм модерна
          Эпоха модерна в двух словах – это эпоха разума с идеями свободы, равенства, справедливости, рациональности и прогресса всесильной науки, теоретически обоснованную Гегелем, Марксом, Шопенгауером, Ницше и т.п. Но идеалы достигнуты не были и эпоха модерна закончилась экономическим и экологическим кризисами в первой половине XX века. С одной стороны это вызвало к жизни фашизм, Вторую мировую войну и варварское истребление людей, сделавшие сомнительной саму мысль о гуманизме, а с другой обесценилась великая идея покорения природы.
          Постмодернизм выразил глубокое разочарование в итогах всего предшествующего развития, утрату веры в человека и гуманизм, разум и прогресс, во все прежние идеалы и ценности.
«Тому периоду, который мы называем модерном, — говорит Хайдеггер, — был присущ взгляд на человека как центр и меру всех вещей». Вследствие этой связи критика модернизма неизбежно перерастет в критику гуманизма.

Установка - «Удовлетворение потребностей своего тела или нарциссизм»
          Расширяя возможности индивида, узаконивая его стремление к самоутверждению, обрушивая на него поток образов, информации, культуры, общество привело его к радикальному расслоению. Эра потребления покончила с обычаями и традициями, создала интернациональную культуру, основываясь на удовлетворении потребностей и необходимости в информации, оторвала индивида от стабильности повседневной жизни, от существовавшего с незапамятных времен отношения к вещам, к другим людям, к своему телу, к самому себе.
В мире, населенном кондиционерами, перенасыщенном информацией, невозможно дышать, человек обречен на движение по кругу: изменить обстановку, стиль в жизни или имидже, сменить гардероб, прическу, мужа и т.д. - так реализуется безразличие, которым поражена наша действительность. Вся наша городская и технологическая среда (автомобили, реактивные самолеты, торговые галереи, застройка площадей в городах) ориентирована на то, чтобы ускорить движение индивидов, препятствовать неподвижному состоянию и распылить общество.
          «Общество находится в состоянии гиперреальности» (Ж.Бодрийяр, "Прозрачность зла") , что означает не только растворение объективной реальности, но и индивидуального эго. Бодрийар говорит о том, что такое допущение автономности и суверенности больше невозможно, человек есть ни что иное, как «конечная станция многочисленных сетей». Это состояние, когда индивид растворен в информации и коммуникации, отрицает индивидуальность, интимность, и таинственность внутреннего мира.
Отрицание индивидуальности привело к эволюции мифологический персонаж, которым когда то были Эдип, Прометей, Фауст, Сизиф. В эпоху постмодерна таким мифологическим персонажем стал Нарцисс, как новый тип человека с повышенным вниманием к своему телу и к самому себе, человек, освобожденный от социальных и моральных ценностей.
          Свойственное нарциссам обожание собственного тела ежедневно проявляется в тысяче мелочей. Это и переживания, связанные с возрастом и появлением морщин, забота о здоровье, о фигуре, массовое увлечение женского пола похуданием, гигиена, ритуалы контроля и ухода за собой, ставшие культом посещение солярия и тренажерного зала и т.п.
          Произошло изменение отношения к телу, именно оно обозначает нашу сущность, которой нам больше незачем стыдиться, а, наоборот, необходимо выставлять напоказ. Так как тело обрело свое достоинство, его следует почитать, то есть неизменно следить за его надлежащим функционированием, противиться его одряхлению, бороться с признаками его деградации посредством спорта, диет и т.д.
          Стало невозможным и невыносимым просто стареть, толстеть, становиться безобразным, спать, воспитывать детей и уезжать в отпуск. Сегодняшнее безразличие к будущим поколениям усилило страх смерти, а постоянная потребность человека в том, чтобы его ценили и восхищались его красотой, сделали невыносимой мысль о старости. Теперь человеку приходится поддерживать себя в соответствующей форме, усиливать надежность тела, выигрывать время и соревноваться с ним, чтобы заставить тело «существовать ради самого себя».
          Уровень потребления выступает основным критерием социального деления, но к этому обществу конформизма и компромисса все труднее применить понятие "народ", поскольку оно больше похоже на безликий "электорат", в аморфную массу "потребителей" и "клиентов". Интеллигенция уступила место интеллектуалам, представляющим собой просто лиц умственного труда.
          Мы ведем себя по-разному дома, на работе, в церкви или синагоге. С одними друзьями мы пытаемся выглядеть умными, с другими — «своими в доску», вступаем в разные «языковые игры» и «герменевтические сообщества». Мы используем наш профессиональный язык для того, чтобы произвести впечатление на коллег и начальство. Религиозный язык мы используем, когда хотим выглядеть благочестивыми. Стиль выше сущности, форма более важна, чем содержание. Работник офиса надевает свою «униформу» и играет роль местного бюрократа. После работы он играет в другую игру со своими друзьями. Идет ли он в гей-бар или в «обычный», пытается ли он произвести впечатление на женщин своим вниманием или мужественностью, выдает ли себя за вольную птицу или пресыщенного жизнью циника, все это — игра.
          В культурной сфере господствующее положение занимает массовая культура, а в ней – мода, реклама и театрализация. Мода в значительной мере выполняет ту роль, которую раньше играли мифология, религия, философия и наука. Мода все освящает, обосновывает и узаконивает. Все, что не прошло через моду, не признано ею, не имеет права на существование, не может стать элементом культуры. Даже научные теории, чтобы привлечь к себе внимание и получить признание, сначала должны стать модными.
          Но моде изменчива. Если эра классицизма определяла статус через должность (правитель, глава семьи, священник), а эра модерна — через достижения (владелец собственности; миллионер, добившийся успеха своими силами; знаменитый атлет), то постмодерн определяет статус через стиль (правильное ношение одежды, выражение правильного отношения).
          Так, современные подростки идентифицируют себя посредством музыки, которую они слушают, и одежды, которую они носят, что, в свою очередь, делает их частью группы. Молодые богачи специально покупают товары только определенных фирм, едят только самые модные блюда, для того чтобы соответствовать последней моде.
          Держаться моды — это способ утвердить свой статус, отождествить себя с классом законодателей. В постмодернистическом обществе люди определяют себя через расовую, этническую или половую принадлежность, а также через «сексуальную ориентацию». Другие определяют себя посредством связи с «группами по интересам», такими как движение в защиту окружающей среды, защита прав животных или естественное питание. Некоторые просто сливаются с группой, обретая свою идентичность через группу, которая тоже не стабильна.
          События стали яркими и эффектными шоу, политика перестала быть местом активной и серьезной деятельности гражданина, превратившись в шумное зрелище для эмоциональной разрядки. Политические баталии уже не ведут к революции, поскольку для этого у них нет должной глубины, необходимой остроты противоречий, достаточной энергии и страстности, она все больше наполняется игровым началом, спортивным азартом, и, в некотором смысле, политика становится религией постмодерного человека.
Жить настоящим вне связи с прошлым и будущим - утрата чувства исторической преемственности, которая и породило общество нарциссов. Мы живем, не заботясь ни о своих традициях, ни о последующих поколениях: чувство причастности к истории оказывается забытым в той же мере, что и социальные ценности и институты. Наряду с пренебрежительным отношением к будущему происходит и «девальвация прошлого», чему способствует система, стремящаяся покончить с архаичными традициями и создать общество, лишенное всяких устоев и определенности. Ни экономической, ни экологической опасности не удалось по-настоящему пробить покров безразличия, свойственного настоящему времени.
          Нарцисс, одержимый самим собой, не витает в облаках, не находится под воздействием наркоза, он упорно трудится над высвобождением собственного «Я», над великой судьбой собственной самобытности и независимости: отказаться от любви, любить себя так, чтобы не нуждаться в ком-либо, способном сделать меня счастливым, быть самодостаточной личностью.
          Нарциссизм породил равнодушный, апатичный и вялый социум. С одной стороны, такой социум не приведет к мобилизации масс, возникновению авантюр, тоталитаризма, религиозного фанатизма или рискованным политическим шагам. С другой стороны, такой социум не способен мобилизоваться ни против внешнего, ни против внутреннего врага, задушит скепсисом любую здравую инициативу, а его глубочайшее безразличие и равнодушие очень кстати для систем или личностей, стремящихся к контролю над обществом. С одной стороны, нарциссизм – это защитная реакция на утрату целостности личности, с другой стороны, нарциссизм – это своего рода социальный контроль, когда чересчур поглощенному самим собой нарциссу претит воинствующая религия и «правильные» учения.

Установка - «Без ценностных ориентаций или в тени молчаливого большинства»
          Если в античности выступала мифология, в средние века - религия, в эпоху модерна – философия и наука, то постмодернизм, развенчав прежние авторитеты, усложнил человеку проблему ориентации в мире. Уровень потребления выступил основным критерием социального деления, но к этому обществу конформизма все труднее применить понятие "народ", поскольку оно больше похоже на безликий "электорат", аморфную массу "потребителей" и "клиентов".
          Симпатичная журналистка ведет репортаж с места захвата заложников. Драматическая ситуация и ее пафос никого не смущают. Юноша поворачивается к друзьям: «Э, да у нее совсем нет титек!» И вся компания дружно гогочет. Кадры из фильма «Достучаться до небес!». Похотливый подросток не может абстрагироваться от своего вожделения, откликнуться на довольно конкретную гуманитарную проблематику. Простая ситуация, но ведь это диагноз духовного состояния масс, которые интересует только свой дом, свой кошелек, свой секс. На призывы вроде «Да здравствует великий рейх!» или «Спасем Россию!» никто уже не откликается. Масса замкнулась в себе, в своем мире, и ее не растормошить, не заставишь говорить.
           «Молчание массы подобно молчанию животных.., бесполезно подвергать массу интенсивному допросу (а непрерывный натиск информации равносилен испытаниям животных в лабораториях) — она ничего не скажет. Масса обходится без истины и без мотива. Для нее это совершенно пустые слова. Она вообще не нуждается ни в сознании, ни в бессознании. Такое молчание невыносимо. Оно является известным политического уравнения» (Ж.Бодрийяр, "В тени молчаливого большинства")
          Индивидуум и массы в вакууме «без ценностных ориентаций» теряются, замолкая от безосновности выбора, который им предоставлен. Такое молчание и нерефлексивность масс – защитная реакция на «хаос чудовищных трансформаций», который она переживает за последние несколько десятилетий. «Масса избегает схем освобождения, революции и историчности - так она защищается, принимает меры против своего Я» (Ж.Бодрийяр, "В тени молчаливого большинства"). Именно «против» своего Я, т.к. навязываемые установки к трансформации антогонистичны и губительны для нее. «Существо нашей современности состоит в этом глухом, неизбежном противостоянии молчаливого большинства навязываемой ему социальности, именно в этой гиперсимуляции, усугубляющей симуляцию социального и уничтожающей его по его же собственным законам» (Ж.Бодрийяр, "В тени молчаливого большинства").

          Постмодернизм изолирует «Я». Каждый оказывается запертым в своем недосягаемом мире. Постмодернизм поощряет эгоизм без индивидуальности, субъективизм без идентичности, вседозволенность без свободы.
          В своей работе «Прозрачность зла» Бодрийяр следующим образом характеризует степень ценностной дезориентации: «Уже не существует соответствия чему бы то ни было. Ценность распространяется во всех направлениях, без какой-либо логики, присутствуя в каждой скважине и щели…Строго говоря, здесь уже не следовало бы прибегать к самому понятию ценности, поскольку такое дробление, такая цепная реакция делает невозможным какое-либо исчисление и оценку» (Ж.Бодрийяр, "Прозрачность зла").
          Однако в действительности, отсутствие абсолютных нравственных ценностей, одинаковых для всех людей, ведет к их разъединению, поскольку каждый оказывается в башне своих нравственных представлений, не имеющих иногда ничего общего с нравственными ценностями, которыми руководствуются самые близкие ему люди. На этой основе возникает тотальное одиночество и взаимонепонимание. Человек оказывается в положении безосновной свободы выбора, когда, выбирая вариант своего поведения, человек никогда полностью не уверен в правильности его выбора, поскольку на него всегда можно посмотреть с иной точки зрения, которая докажет его неправомерность.
          Молчание и одиночество, как неспособность адекватно реагировать на проблемы, свидетельствует о кризисе индивидуальности. «Молчание масс, безмолвие молчаливого большинства - вот единственная подлинная проблема современности» (Ж.Бодрийяр, "В тени молчаливого большинства"). «Разложение социального мышления, истощение и вырождение социальности, угасание социального симулякра (настоящий вызов конструктивности и продуктивности имеющей для нас решающее значение социальной теории) - всему этому мы являемся свидетелями. Социальное исчезает бесследно, как будто его и не было. И не в процессе эволюции или революции, а в результате катастрофы. Это уже не "кризис" социального – это распад самого его устройства» . А потому: «Социальное умирает, так и не раскрыв нам полностью своей тайны» (Ж.Бодрийяр, "В тени молчаливого большинства").

Установка - «Без гуманизма или «Смерть человека»
          Термин «смерть человека» Фуко подчеркивает мысль о том, что постмодернистская эпоха порывает с идеалами эпохи Просвещения и с гуманистическим образом человека. Гуманитарные науки, по его мнению, выполняют функцию подавления человека, служа орудием безличных структур власти. Гуманизм - это исток и нормативная основа демократического общества, которые необходимо отвергнуть, поскольку они притязают на общеобязательность и универсальную значимость. Критика гуманизма - одна из важнейших характеристик программы разрушения проекта «модерна», как «конца идеала разума, которым является слово «Освенцим» (Lyotard J.-F. Postmoderne fur Kinder. Wien 1987).
          Чтобы отвергнуть гуманизм, Фуко предлагает два метода: «раскрепощение воли к власти, т. е. политическая борьба или попытка деструкции субъекта как псевдосуверена, т.е. культурная атака. Снятие сексуальных табу, границ, разделений, практика социальной жизни, снятие запретов на продажу товаров в аптеке (от автора: имеется в виду наркотиков), взламывание всех и всяческих запретов и запоров, с помощью которых конституируется и утверждается нормативная индивидуальность» (Foucault M. Gesprach zwischen M. Foucault und Studenten. Frankfurt am Main, 1987) . Любой образ человека, любое «Я» оказывается для постмодернизма пустой фикцией: «В наше время можно мыслить лишь в пустоте исчезающего человека» (Foucault M. Die Ordnung des Dinge. Frankfurt am Main, 1990).
          Если модернизм стремился упрочить человеческий контроль над природой, то целью постмодернизма является возвышение природы за счет человека. И хотя забота об окружающей среде - дело похвальное, многие постмодернистические ученые в этой области впадают в антигуманистские крайности или «экологический экстремизм». Дэвид Браун, бывший глава клуба «Sierra», заявляет, что вред, наносимый жизни человека, ничуть не более трагичен, чем вред, наносимый окружающей среде. «Конечно, печально, когда на войне гибнет молодой солдат, однако эта потеря ничуть не серьезнее того вреда, который человек наносит горам или пустыне», а активист финской партии зеленых Пентти Линкола доказывает, что «человек - это ошибка эволюции, раковая опухоль на теле земли», и не скрывает, что его больше заботит судьба вымирающего вида насекомых, чем выживание голодающих детей в Африке.
          Деятельность многих организаций по защите окружающей среды дал толчок к движению за права животных. В мире, лишенном абсолютов, нет основания говорить о том, что человек лучше какого-либо другого вида. Притязания на превосходство одного вида над другим получили название speciesism, что морально эквивалентно расизму. Как утверждает Ингрид Ньюкирк, президент «Общества за этическое отношение к животным»: «Крыса - это и свинья, и собака, и мальчик». Этим она показывает, что ребенок ничуть не лучше собаки, свиньи или крысы и не должен иметь над ними никакого превосходства.
В свете всего вышесказанного неудивительно, что дети стали мишенью. Аргументы защитников окружающей среды легли в основу ограничения мирового населения путем ограничения рождаемости (Китай, Япония, Страны СНГ и Востока), все получили право аборты, вплоть до того, что дети с 12 лет могут делать аборты и врачи не в праве сообщать об этом родителям.

Установка - «Сексуальная вседозволенность и гиперсексуальность»
          Мир живет в состоянии гиперсексуальности, а наша культура – это «культура преждевременной эякуляции» (Бодрийяр Ж. Соблазн), где все «сексуализируется, обретая таким образом простор для игры и приключения» (Бодрийяр Ж. Соблазн). После выхода книги Фуко «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» он в интервью скажет: «Наше общество - это общество не репрессии секса, а его экспрессии».
Началось это с движения «хиппи», которое проявилось своими групповыми формами брака, не сковывавшим здоровую чувственность и привело к сексуальной революции, вследствие которой сексуальность становится одним из центральных компонентов западной культуры ХХ века. Плодами сексуальной революции стало повсеместное распространение сексуальной распущенности и вседозволенности. «Секс приобрел огромное значение и вызвал сильную озабоченность, но при этом не столько секс сам по себе, сколько навязчивая идея секса, имидж секса, запечатленный буквами и красками, разглашенный объявлениями, распространенный фильмами повышенной «смелости», «полемическими» статьями в прессе и откровенными романами» (Кукаркин А.В. Буржуазная массовая культура. Теории. Идеи. Разновидности. Образцы. М.,1978).
Всепроникающий до навязчивости сексуальный характер современной культуры ярко проявляется также и в рекламе. В плане пропаганды секса это выглядит, как предложение самых различных способов усилить его сексуальную привлекательность. Постоянно взывая к усилению сексуальной привлекательности, современная культура приводит к тому, что идея секса в поведении человека становится самодовлеющей. Ярким проявлением гиперсексуальности современной культуры, вытесняющей такие высшие формы человеческих отношений, как любовь, духовное единение, является распространение матерной речи, которая по сути своей является восприятием мира через призму полового акта.
          Но «наряду с Эросом, на первый план выходит и Тенатос» (Фрейд З. Недовольство культурой. Антология культурологической мысли. М., 1996) , который открывает дорогу агрессии и преступлению. Кинохиты «Девять с половиной недель» Адриана Лайна и «Основной инстинкт» Поля Верховена наглядно демонстрируют, как люди стали неспособны на здоровые проявления чувственности, где сексуальная связь становится возможной, когда она сопровождается актами насилия и глумления над личностью.
Вседозволенность, отсутствие запретов, матерная речь и агрессия – неотъемлемые атрибуты порнографии, которая волной нахлынула на современную культуру. «Порнография имеет резон: она участвует в разгроме реального - бредовой иллюзии реального и его объективного освобождения» , говорит Бодрийяр в своей работе «Соблазн».
          Однако парадокс состоит в том, что чем больше сексуальная свобода, тем меньшее удовлетворение человек получает в начале от нормального секса, а затем от секса вообще. «В эпоху сексуального освобождения провозглашался лозунг максимума сексуальности и минимума воспроизводства. Сегодня мечтой клонического общества можно было бы назвать обратное: максимум воспроизводства и как можно меньше секса» (Бодрийяр Ж. Прозрачность Зла ). Далее, согласно Бодрийяру, высвобождение секса ведет к распространению транссексуальности, для которой характерно «равнодушие к сексу, как источнику наслаждения». И Бодрийяр приходит к выводу, что в условиях сексуальной вседозволенности возникает: «стратегия изгнания телесного посредством символов секса, изгнание желания посредством его преувеличенных демонстраций является более эффективной, чем стратегия доброго старого подавления путем запрета» (Бодрийяр Ж. Прозрачность Зла ) , «анатомический zoom ликвидирует измерение реальности» (Бодрийяр Ж. Соблазн) , а «непристойность выжигает и истребляет свои объекты» (Бодрийяр Ж. Соблазн).
          Таким образом, гиперсексуальность современного западного общества привела к развитию извращенных форм отношений, произошел переход от здоровой чувственности к разврату. Сегодня может показаться консервативным и не демократичным выступать против признания гомосексуализма, который рассматривается как результат биологической предрасположенности человека и где "сама природа выступила пособницей сексуального обмана" (Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности) . Но зададимся вопросом, какая часть мальчиков вступает в гомосексуальные отношения под влиянием не только дозволенности, но и пропаганды гомосексуализма? Не редки случаи, когда в массмедиа провозглашаются идеи о том, что гомосексуальная ориентация является чуть ли не доказательством незаурядности личности, а если к этому присовокупить то, что многие кумиры молодежи предпочитают однополые любовные связи, то становится ясно, что придерживаться традиционной сексуальной ориентации становится просто стыдно, поскольку это является доказательством твоей консервативности и заурядности.
          Культура Запада пропагандирует сексуальную вседозволенность и свободу, вкладывает огромные средства в развитие порноиндустрии, использует матерную речь, демонстрирует агрессию и извращенные формы секса, признает гомосексуализм и лесбиянство. «Непристойная» культура Запада стала «показательной культурой монстрации, демонстрации и производственной монструозности» (Бодрийяр Ж. Соблазн).
          В такой атмосфере осталось только одно, признать педофилию, зоофилию и некрофилию, а почему бы и нет, ведь «у непристойности поистине бескрайнее будущее» (Бодрийяр Ж. Соблазн).

Установка - «Христианство - бремя неслыханное» или «Секуляризация».
          Фуко высказывает сожаление по поводу того, что «в эпоху Средневековья забота о человеческой душе, которую брали на себя античные философы, перешла в компетенцию христианских священников и церкви. Философия превратилась в отвлеченное от жизни умозрение. Забота о человеке и его жизни, должна вернуться в компетенцию философов» (Фуко М. "История безумия в классическую эпоху". 1961), а человеку необходимо устроить «надежное убежище на той земле, где больше нет богов» (Фуко М. Забота о себе. История сексуальности).
          Он также отрицает христианскую трактовку Бога, утверждая, что "интерпретация Бога, которая сложилась в ХIХ в., идет от людей, от наших познаний или химер» (Фуко М. Забота о себе. История сексуальности).
          Бодрийяр также не принимает трактовок Бога и богопознания традиционными религиями, как и философских концепций, отрицающих божественную реальность, к которым он, в первую очередь, относит различные варианты психоанализа и его критического переосмысления. В качестве некоего Абсолюта Бодрийяр полагает невыразимую реальность, в которой господствует «обаяние соблазна, которое сильнее и выше христианских подачек наслаждения» (Бодрийяр Ж. Соблазн). В противовес религиозным ритуалам Бодрийяр предлагает особую форму культуры, в основании которой лежит «азартная игра», делающая жизнь более интенсивной и насыщенной и особую ритуальную форму культуры – «игру соблазна».
Последние два столетия модернистическая мысль непрестанно атаковала христианство во имя разума и идеалов гуманизма. Христианское богословие было списано со счетов как суеверие, недостойное разумных и образованных людей. С христианской моралью разделались как с репрессивной, основанной на страхе и осознании вины. Пришедший на смену модернизму постмодернизм также нанес удар по гуманизму, а точнее, он сокрушил человека как такового, напав на личность и само понятие индивидуальности. Если нет ничего абсолютного, если истина относительна, то стабильность и смысл жизни в высшей степени эфемерны, если реальность - это искусственное построение общества, то нравственные ориентиры - это лишь маски, за которыми прячется деспотическая власть, а индивидуальность и идентичность - лишь иллюзия. Сокрушительный удар по христианству – это крайняя нетерпимость общества к систематическому мышлению и абстрактным идеалам.
          Эпоха постмодерна прошла под знаменем процесса секуляризации или «возврата заботы о человеке в компетенцию философов» и наконец-то «решилась» старинная евангельская проблема "Возлюби ближнего твоего как себя самого", потому что «ближний — ты сам. И тотальная любовь. Тотальное самообольщение» (Бодрийяр Ж. Соблазн).

Установка - «Без права быть правым или право сильного»
          Право в средневековом обществе строилось на наказании его нарушителей со стороны государства и на сверхчувственном наказании (грех и наказание за него). Иная ситуация складывается в нерелигиозной правовой системе, которая подчиняется соображениям пользы, выгоды и благополучия. Поскольку для достижения материального богатства целесообразно не следовать никаким правовым нормам, то нормы права в современном обществе грубо нарушаются, что особенно характерно для таких сверхприбыльных видов деятельности, как наркобизнес, игорный бизнес, проституция и т.д.
          Гарантом обеспечения правовых должно быть государство, но именно оно весьма часто попирает закон, действуя в интересах финансовой олигархии, поэтому авторитет государства никогда не был действительно высоким. И если государство обманывает своих граждан и попирает законы, то и граждане без зазрения совести так же пренебрегают выполнением законов. Утратив свою действенную силу, право открыло путь грубой физической силе, а «право сильного»   стало основной чертой современного кризиса власти, этики и права.
          «Долгое время казалось, что апатия масс должна приветствоваться властью. У власти сложилось убеждение, что чем пассивнее массы, тем эффективнее можно ими управлять. Исходя из него, она и действовала в период, когда властные механизмы были централизованы и бюрократизированы. Однако сегодня последствия этой стратегии оборачиваются против самой власти: безразличие масс, которое она активно поддерживала, предвещает ее крах» (Бодрийар Ж.. В тени молчаливого большинства).
Так или иначе кризис индивидуальности, приводит одновременно и к кризису масс, и к кризису власти, как доминирующей и тотальной системы. «XIX и XX столетия принесли столько террора, сколько мы, люди, смогли вынести. Мы заплатили достаточно высокую цену за ностальгию по целому, по примирению понятийного и чувственного, по прозрачному и коммуникабельному опыту... Наш ответ: объявим войну тотальности" (Lyotard J.-F. Postmoderne fur Kinder. Wien, 1987) или «Власть во всем, и бес¬полезно искать «фундаментальную» репрессивную власть, с которой было бы можно бороться. Современная власть коварна и «исходит отовсюду». Как Бог: везде и одновременно нигде. Любая общность, норма и правило, не оправданные индивидом для себя внутренне, выступают как насилие, репрессия, от которых необходимо освободиться, как необходимо освободиться от таких понятий, как организация, упорядоченность, система; как аксиома воспринимается положение, согласно которому хаос, вообще все неоформленное, не ставшее, более плодотворны и человечны, нежели структура» (Фуко М., The Foucault Reader ed. P.Rabinow. - Harmondsworth, 1984).
          Согласно такой установки любым ценностям доминирования должен придти конец, поэтому отвергается идеология и практика властвования, насилия, войны - в пользу ценностей плюрализма, равноправного диалога, дискурса, совместного нахождения решений, мира и согласия.
Это обстоятельство ярко проявляется в искусстве западной культуры ХХ века, особенно в боевиках. Одним из распространенных сюжетов боевиков является ситуация, когда против «хорошего» человека совершается преступление. «Хороший» человек не обращается в полицию, будучи убежден в ее некомпетентности и коррумпированности, а сам начинает расправляться со своим обидчиками, убивая при этом десятки людей, не пренебрегая ни обманом, ни шантажом. Вот этот человек, мстящий за свою обиду, является символом и героем современной западной культуры. Последний яркий пример такого боевика, фильм «Стрелок», где отставной снайпер расправляется со своими обидчиками вплоть до убийства Сенатора.
Феномен «911»
          Символичной точкой для отсчёта нового летоисчисления стал день 11 сентября, о котором все сегодня говорят как о феномене "9.11". После 11 сентября мы наблюдаем небывалый рост военно-политической мощи одного, особого государства - Соединённых Штатов Америки. Важно отметить факт, что сегодня только военный бюджет США составляет сумму в 400 миллиардов долларов в год. Это сумма, которая почти вдвое превышает валовой национальный продукт России; это деньги, которые достаточны для того, чтобы, как минимум, в два раза повысить качество жизни беднейшего миллиарда человечества или решить все базовые социально-экологические проблемы беднейших стран вообще, включая проблемы голода, преодоления легко излечиваемых болезней, обеспечения для беднейшего миллиарда жителей Земли начального и среднего образования, решить целый ряд других гуманитарных вопросов.
          Знамение эпохи, наступившей после 11 сентября, стала способность именно одной супердержавы (+НАТО) самостоятельно решать такие геополитические проблемы как мир, война, агрессия или её прекращение. Но если о последнем мы практически ничего не знаем, то о системе войн, которые начинает США по своему желанию мы уже знаем достаточно, и конец ХХ - начало XXI в. стал свидетельством таких войн против Югославии, Афганистана, Ирака.
          Подготовка войны в Ираке напоминает идейно-политическую и духовную атмосферу тоталитарных обществ середины ХХ века. Речи Буша звучали, как квинтэссенция идеологической работы огромной PR машины. Вспомним, хотя бы, такие его лозунги, как «историческая миссия по защите цивилизации» или «объективная необходимость взять на себя ответственность за сохранение ценностей цивилизованного мира».
          Налицо противопоставление мира цивилизованного и нецивилизованного, оправдание насилия, как главного средства защиты ценностей (?) цивилизации, абсолютная монополия на выражение этих ценностей без каких-либо сомнений в необходимости их обсуждения в режиме демократического диалога, циничное политическое и идеологическое игнорирование оппозиции.
          Если к этому добавить реакцию, которую мы наблюдали в последнее время, когда зал вставал и сопровождал выступление овациями, то мы можем понять, что здесь наблюдается не просто единогласное голосование, но и тотальное подчинение обывателя и идеолога определённой государственно-политической стратегии.
          Такое изменение неизбежно стало формировать иную идейно-духовную атмосферу. Соответствующие изменения, по-видимому, в настоящее время всё более будут претерпевать не только теоретические парадигмы, которые всё более будут обслуживать, причём, чем дальше, тем в более вульгарных и примитивных формах, господствующие интересы глобальных игроков, но и идеология, ценности и мотивы поведения мещанско-обывательского большинства. От пассивного потребительства и "внеидеологического" существования, от лозунгов деидеологизации и "опоры на здравый смысл", обыватель в настоящее время всё более и более переходит в русло квази-патриотизма (если говорить о США), в русло пока ещё не определённого, только формирующегося идеологического восторга по отношению к господству капиталу и идейно-политическим силам и безусловного им подчинения.
          «Капитал - вызов обществу. Иначе говоря, эта машина всеохватывающей перспективы, эта машина истины, рациональности и продуктивности, какой является капитал, чужда и объективной целесообразности, и разуму: она есть прежде всего насилие, насилие, состоящее в том, что социальное направляется против социального. Она не подразумевает контракт, она никогда не предполагает договор, заключенный между различными инстанциями по закону (все это для нее пустое) - она ориентирована на ставку, на вызов, на процесс уничтожения всех противостоящих элементов, всех противодействующих субъектов» (Бодрийар Ж.. В тени молчаливого большинства) .
          Безусловно, эта тенденция является не единственной, и в настоящее время разворачивается широкий спектр оппозиционных сил. Однако сама по себе она явственно проявляет себя в лозунгах, по сути дела, оправдания под эгидой борьбы с терроризмом любых форм неоколониальной экспансии, оправдания любых форм насилия, подавления инакомыслия и антидемократических, антигуманных акций, вплоть до развязывания войн под вывеской защиты ценностей цивилизации.
Заключение или «символы бессилия истории»
          Разрушая модернизм, постмодернизм не пощадил никого. Если Освенцим «гуманного модернизма» и пролил кровь, то «антигуманный постмодернизм» не уступил ему по количеству жертв, ознаменовав ХХ век огромным количеством кровопролитных войн, конфликтов и революций (около 50), которые коснулись всех континентов и народов. Кровь лилась при модерне, кровь не меньше пролилась при постмодерне.
Но об этом не принято говорить, об этом лучше не вспоминать, потому что это тот фон, который не должен фонить, потому как «наши идеалы» не должны быть расшатаны и ниспровергнуты, они не должны быть названы несостоятельными. Нужно говорить об успехах, о том, что укрепит «нашу веру» в правильность избранного пути, а потому «кровопролитную эпоху постмодерна» нужно «отмыть». «Мы пытаемся снова прокрутить фильм 20-го столетия, пропустить все прошлые события через фильтр памяти, не придавая им значения (которое они растеряли с течением времени), и пытаясь их отмыть. Отмывка - деятельность, присущая концу столетия: грязная история, грязные деньги, развращенная совесть, загаженная планета. Отмывание, как при гигиенической обработке тела, но также - как при этнической и расовой чистке» (Jean Baudrillard. A l’Ombre du Millenaire, ou le Suspens de l’An 2000 ) . «Война в Боснии дала нам драматический пример такого состояния. Она не была событием. Скорее, она была символом бессилия истории. Это был застой, «забастовка событий» (Jean Baudrillard. A l’Ombre du Millenaire, ou le Suspens de l’An 2000).
          Отвергая доминирующие идеологии, эпоха постмодернизма породила свою доминирующую идеологию «гегемонии демократии». Отвергая тоталитарные режимы, эпоха постмодернизма породила свой тоталитарный режим «гегемонии рынка». Отвергая систематичность и правила, эпоха постмодернизма породила свою жесткую систему «гегемонии закона». Отвергая религии ради освобождения, эпоха постмодернизма породила рабскую поглощенность физиологическими потребностями, тяжкое бремя безосновности, распад межличностных отношений, иллюзорные формы коммуникации, невротические расстройства и прогрессирующие болезни, такие как рак и СПИД, которые не посчитались ни с обывателями, ни с идеологами постмодерна, такими, как Фуко, Деррида, Бодрийяр. «Обратный отсчет повсюду. В сфере экологии идет обратный счет для планетарных ресурсов. Эпидемия СПИДа ведет обратный отсчет смерти. Текущий период демонстрирует нам множество примеров этого деградирующего и исчерпанного повторения первых событий современности» (Jean Baudrillard. A l’Ombre du Millenaire, ou le Suspens de l’An 2000 ) .
          Феномен «911», а точнее его последствия, подобно Освенциму, можно считать ключевым событием, приведшим к необходимости нового пересмотра идеологической базы. Конец эпохи постмодернизма еще не объявлен, хотя попытки к тому есть, а на идеологической арене пока нет победителя, который бы взял знамя победы и новым идеологическим языком смог выразить его конец и начало новой эпохи. Восстановит ли человечество разрушенное христианство или сядет на скамью обучения Каббале и ее альтруистическим идеям, ясно одно, мир устал от раздираемых его противоречий и будет искать новых эволюционных путей, новой и реальной свободы в попытке освободиться от нового рабства. А пока «наши перспективы темны и сомнительны» (Jean Baudrillard. A l’Ombre du Millenaire, ou le Suspens de l’An 2000 ), и снова возникает вопрос: «Есть ли место для другого мышления, для парадоксальной мысли, которая не ставит неразрешимые вопросы, в строгом виде неразрешимые проблемы? Кто заново проблематизирует все уже найденные объяснения и, таким образом, удержит мир в загадочной приостановке? Никто не знает. Не слишком ли опасная судьба для мышления - стать, наконец, жертвой ее собственного пророчества, также, как судьба истории - попасть в свою собственную западню?» (Jean Baudrillard. A l’Ombre du Millenaire, ou le Suspens de l’An 2000 ).

Автор: Mazur Alex (mazurale@gmail.com), 15.07.07